Чужие

Покаяние двух воров прошло очень странно: эти люди, с детства резавшие карманы и выросшие на расхищении чужого добра, бросились к ногам пира Муллы Гани и сказали: «Помоги, мы покаялись». Мулла Гани привык к покаяниям и мольбам людей. Этот человек, пребывавший в реке поклонения и зикра, знал о благодати, что была в нём. Он с достоинством принимал раскаяние грешников и наставлял их на духовный путь. Не только воры, но и пропащие люди и подлецы поднимали перед пиром чашу покаяния. Делать за них дуа и погружаться в поминание Истины — дело пира. Одного из двух воров звали Кобил, другого — Хорун. Оба, засучив рукава, взялись за служение: ни в чём не оставили пира в нужде. Особенно преуспел Кобил: он стал для пира видящими глазами и слышащими ушами. А Хорун был занят другими делами. В Кобиле не осталось и следа от воровства: он целиком принял облик аскета и познавшего. Не было никого, кого бы не увлекали его проповеди и наставления. Хорун работал в поле, но изумлялся одному чувству, переполнявшему его изнутри: почему-то ему хотелось взять чужое, но он каялся и плакал. Иногда он брал без спросу чьё-то имущество, проходил с ним круг, возвращал на место — и этим успокаивался; и был уверен, что однажды непременно избавится и от этой напасти. Те, кто видел выходки Хоруна, недоумевали: назвать его вором — не вор; но дела его противоестественны. Слухи, запутавшись, дошли до пира. Донёс пиру тоже Кобил. «Неужели он не раскаивается в своём деле? Неужели нарушил обет покаяния?» — спросил пир у Кобила. Кобил сказал: «Хорун, которого я знаю, конечно, взялся за своё старое ремесло. Он не мог от этого удержаться!» Пир погрузился в раздумья: «Почему-то всякий раз, когда я вижу Хоруна, сердце моё не приходит в себя. Но назвать его вором трудно. Доказательств нет». В ту же ночь Кобил пришёл в лачугу Хоруна. Лил сильный дождь. «Тебя ославили вором. Мой пир знал об этом уже год. Говорит, если увидит тебя, сердце его сорок дней не придёт в себя», — сказал он. Хорун лишился чувств. Придя в себя, весь в слезах, он сказал: «Если из-за меня его сердце терпит муки, пусть он никогда больше не видит моего постылого лица!» — и, рыдая в голос, ушёл из кишлака. Кобил донёс на Хоруна стражнику, назвав его вором. В ту же ночь Хоруна схватили, и сразу несколько человек назвали его вором. Хоруну отрубили руку. Не выдержав боли, он охнул и потерял сознание. Брызнувшая кровь попала на лицо Кобилу, стоявшему среди наблюдавших. Он вытер кровь концом чалмы. Оставшуюся культю осуждённого сунули в кипящее масло. Так всё его тело узнало, что рука отрублена. Кровь тоже остановилась. Люди с удовольствием смотрели на это зрелище. Все называли Хоруна вором. Минут через тридцать Хорун пришёл в себя. Взял отрубленную руку в здоровую и молча ушёл из толпы. Мулла Гани знал обо всём. Он колебался настолько, что не мог сказать, вор его мюрид или не вор. Хорун ушёл из города. Пошёл куда глаза глядят. Однажды он набрёл на развалины. Посмотрел — у всех людей здесь не было одной руки. Все безрукие на миг молча, затаив дыхание, посмотрели на Хоруна, а потом вдруг с криком бросились к нему. Хорун тоже не выдержал и закричал: рыдание и мука, наполнившие его, как горящие угли, вырвались из горла. Его рана, не нашедшая лекарства нигде, прорвалась перед сочувствующими. Над его болью и страданием смеялись чужие люди, а увечные скитальцы очень хорошо знали его муку. Здесь говорили не языки, а слёзы.

Акром МАЛИК